Нового и старого пациента в палате Сергей Афанасьевич к своему большому сожалению и еще большему разочарованию не застал и оставив небольшую записку с просьбой заглянуть в кабинет главврача, отправился к себе.

Борис отправился гулять в парк, а ближе к вечеру проскользнул никем не замечено в оранжерею. В закатных лучах солнца он, неторопливо прохаживаясь по оранжерее, с грустью улыбался закрывающимся цветам и, едва касаясь пальцами листьев, смотрел на них, сочувствуя их одиночеству.

Взращенная когда-то в любви, теперь оранжерея жила только лишь надеждой когда-нибудь вновь почувствовать любящий взгляд смеющихся людей, прикосновение руки, счастье сознания… и данным давным-давно обещанием помочь мечтой, впитанной еще своими первыми ростками, мечтой о счастливой жизни человека.

В оранжерее цвела черешня: белыми цветами с пятью маленькими лепестками, аккуратно собранными на концах веток вместе с первыми листиками. Где-то бутоны еще не успели раскрыться, но они обязательно это сделают завтра, с первыми лучами солнца. А рядом уже во всю расцвела вишня, усыпанная розово-белыми цветочками, и черешне очень-очень хотелось её догнать, стать такой же красивой и тоже привлечь усталый взгляд, порадовать его хоть чуть-чуть. Но это все завтра, а сегодня Борис решил спать тут, зачарованный вечерними ароматами оранжереи.

— Мы сидели в облаках, мы смеялись в небесах… — улыбаясь во сне, он вспоминал яркие моменты из какой-то прошлой, неведомой ему жизни.

— Мы смотрели вниз, на Землю, и мечтали воплотиться человеком на земле… — Мечтательно вторила девушка. — Мы хотели чудный сад, смех детей чтоб слышен был, озорной, лихой, веселый. Чтобы солнце нам светило, согревая и любя, чтобы реченька текла, чтобы птицы по утрам заводили звонки трели, чтобы мы на них смотрели, чтобы вместе мы творили.

— …Мы мечтали, но не знали, обернется как на деле сей порыв души, в мгновенье… Кто бы знал, что нам расстаться здесь придется на века. На века…

В глаза били лучи солнца. Над Борисом уже во всю расцвела черешня. Улыбнувшись, он встал и довольно вдохнул побольше воздуха с ароматом черешни.

Где-то рядом, услышав знакомую песню, улыбался Ангел.

Однажды Злые Слоны-Шатуны заметили, что ветер утих, они могли как и раньше легко улыбаться друг другу и радоваться одуванам, но им почему-то совсем не улыбалось. Внутри Злые Слоны-Шатуны оказались в тишине, в которой не было ничего, ни печали, ни горя, ни былого безумства, ни веселых ноток, лишь голые темные стены. В какие-то отдельные моменты Злые Слоны-Шатуны забывались, однако, потом снова и снова неизменно ловили себя на мысли, что что-то исчезло. Злые Слоны-Шатуны принялись искать, куда делся Ветер из их ушастых голов.

Розовый был французом. Метисом папильонки и неизвестного джентльмена — и в этом по-своему уникальным ушастым короткошерстым милым хвостатым созданием, вызывающим у всех прилив нежности и любви. Впрочем, это не исключало того, что Розовый мог кого-нибудь укусить, защищая свою хозяйку или, по крайней мере, того, в чьих руках он пригрелся или спрятался.

Вообще, Алиса всегда думала, что у нее будет кот, и она даже придумала пару занимательных имен для своего воображаемого кота. Первого кота обязательно звали бы Парашютом, потому что «кот Парашют» — это звучит, не то, что «кот Васька» или «кот Баксик». Ну и потом, «запасной Парашют — это прекрасно», — думала Алиса.

Но рано или поздно даже кот Парашют скончался бы, поэтому оплакав его, Алиса непременно завела бы второго кота, которого не менее обязательно звали бы Капюшон. «Кот Капюшон» — звучало столь же прекрасно, а вариант «прикройся Капюшоном», решила как-то Алиса, был бесконечно очаровательным.

Впрочем, с собственными котами Алисе не повезло, вернее, ей повезло с Розовым. Будучи еще совсем щенком, он как-то случайно попал к Алисе через третьи руки, хозяева которых внезапно решили мигрировать в более теплые и западные края.

Алиса долго думала, как же его назвать, пока наконец щенок не прибежал с розовым клубком ниток в зубах к Алисе, предлагая попробовать отобрать у него его добычу. Алиса посмотрела на щенка, потом на клубок и попробовала вытащить последний из крепко сжатых зубов питомца. Щенок уперся задними лапами и смешно зарычал сквозь розовый клубок. Алиса отпустив, отвела руку в сторону, щенок бросил клубок на пол и посмотрел блестящими глазками на хозяйку.

— Ах ты хитрец! — похвалила пса Алиса и потянула снова руку к клубку.

Он тут же схватил его в зубы и предложил попробовать еще раз. Алиса оценила комичность момента.

— Вот ты как!? Тогда будешь у меня Розовым шариком!

Щенок бросил клубок и заигрывающе посмотрел на Алису.

— Не хочешь быть Шариком? Да, ты прав, это правда глупо. Тогда будешь просто Розовым!

Розовый ничего не понял, но гавкнул в ответ.

— Вот и договорились.

Розовый подвинул клубок носом поближе к Алисе, гавкнул еще раз и повилял пару раз хвостом.

— Рози, я ведь отберу!

— Гав!

Оставив Женю с подушкой, Сергей Афанасьевич отправился проверить, действительно ли вернулся Борис. В коридоре, опираясь на трость, прогуливался один из новых пациентов лечебницы: давно не молодой уже одинокий седовласый старик, немного прихрамывающий, но в общем и целом вполне безобидный и жизнерадостный.

— Батюшки, Лукьян Никифорович, никак на прогулку выбрались?

— Точно, Сергей Афанасьевич. Вот я сижу-думаю, а что это я один тут сижу. Пойду, думаю, хоть косточки разомну.

— Правильно, что вам сидеть весь день в палате, сходите в парк, сегодня явно отличный день для неожиданных открытий.

— Кхее! Надеюсь. И вам хорошего дня! — улыбнулся Лукьян Никифорович, провожая взглядом главврача. — И определенно неожиданных…

<…>

— Позволите? — вежливо поинтересовался Лукьян Никифорович, заглядывая в палату Жени.

Женя приподняла голову от подушки и, всхлипнув, посмотрела на намеревавшуюся войти бородатую седую голову и уже пролезшую через дверь трость.

— Входите, Лукьян Никифорович, — грустно пригласила Женя.

— Кхе… Евгения, вам, наверное, очень дорога эта подушка?

— Что? Подушка? — Женя опустила голову вниз и посмотрела на руки, крепко обнявшие подушку, — Ой, нет. Это я так, плачу.

— Вы, наверное, и вернулись поплакать? А то я уж думал, что и не увижу вас больше тут. Тут без вас, Женя, скучно будет.

— Это все пирожки.

— Хо-о-о-о-о, пирожки, — вдруг выдал, улыбаясь, Лукьян Никифорович. – Первый раз вижу, чтобы плакали от пирожков.

— Вы не понимаете, я же правда уехала. А тут этот дурацкий вишневый пирожок. Их Борис очень любил. Глупость, конечно, но я вдруг подумала, а вдруг. А тут…

— А других не было?

— Кого других?

— Пирожков, Евгения. Вы бы нам тоже привезли, а?

— Нет, в том-то и дело, что только вишневый. С яблочным я бы не вернулась.

— О-о-о-ох, как интересно.

— Лукьян Никифорович, вам вот смешно, а я чуть с ума не сошла, пока шла с этим пирожком. А потом…

— Знаете что, Женя. Я думаю, вам очень повезло с этим пирожком.

— Повезло!? — почти срываясь, переспросила Женя.

— Да, ведь не каждый же день съедают все остальные пирожки?

Женя недоуменно посмотрела на улыбающегося старика напротив. Лукьян Никифорович подошел к окну, посмотрел на парк и продолжил.

— Ну вот представьте, приходите вы в магазин за пирожками, вам же обычно все равно, какой. В целом, это дело случая. Один взял яблочный, другой вишневый, третий ягодный. Вам очень повезло, что именно вчера съели все другие пирожки.

— Случая? Это не случай, это какой-то сумасшедший дом!

— Кхе-е, помилуйте, сюда нормальных людей не берут. А впрочем, вы бы сходили в оранжерею, там сейчас должно быть чудесно. И приходите в парк, я вас расскажу про случай.

— Какую еще оранжерею?

— На крыше. Вы не знали? Там как раз должны цвести одуванчики, прогуляйтесь, когда устанете обнимать подушку.

— Хорошо, Лукьян Никифорович. И в парк я приду, только не сегодня. На сегодня с меня его уже хватит.

— Да-да. Приходите, — подмигнул старик, уходят из женькиной палаты.

Женька уткнулась назад в подушку и всхлипнула еще один раз – последний на сегодня.

Однажды, забредя в дубовые леса, Злые Слоны-Шатуны наткнулись на Жука-Оленя. Жук-Олень полз уверенно по упавшему дереву, отважно шевеля своими мандибулами. Рядом Злые Слоны-Шатуны заметили второго Жука-Оленя, собирающегося защитить свое бревно от внешних посягательств. Первый Жук-Олень расправил в стороны усики и вскоре оба Жука-Оленя схлестнулись в ожесточенной схвате, устрашая друг-друга мощными рогами. Уперевшись задними лапками и встав на дыбы, оба старались спихнуть врага вниз, разевая и смыкая свои мощные челюсти.

— Олени, — подумали Злые Слоны-Шатуны и отправились дальше искать свежие Одуваны.

Качай, качайся, колыбель,
Весь мир к твоим ногам теперь.
Качай, качайся, колыбель,
Спи сладко, крепко спи, малыш.

Ангел тихонько покачивал кроватку, напевая какую-то песенку, от которой всем было как-то не по себе, кроме двух маленьких сорванцов, которые крепко спали, очень довольные своей маленькой ночной шалостью. Хотя кто знает, кто знает, была ли это шалость.

Песня настораживала, как будто что-то должно было произойти или что-то очень резко и сильно изменялось. Менялись и сами люди вокруг, менялась и их судьба, и вроде так замечательно менялась, но все же как-то непривычно. Непривычно хорошо и удачно… Так не бывает.

Ангелу нечасто приходилось петь эту песню. Вернее, очень нечасто, всего второй раз. Когда-то давно он пел её Борису. Почему-то Ангелу казалось, что он обязательно её услышит, вспомнит… почувствует. Теперь он точно знал, что осталось недолго, что искать надо где-то рядом.

Качай, качайся…

Малыши видели сон. Замечательный сон. В нем было все так красочно… Светло. Они бежали по поляне, высоко подпрыгивая, почти подлетая. Вокруг летали разноцветные бабочки, кружа и пританцовывая в лучах солнца. Весь мир, казалось, предназначен для них. И каждый цветочек только и ждал, как бы они посмотрели на него и порадовались, как здорово он расцвел в этот чудесный день, а он расцвел именно для них.

Качай, качайся…

Ангел с удовлетворением посмотрел на ребят. Ему было пора идти. Скоро лучи поднявшегося солнца заглянут в комнату и малыши, улыбаясь, проснутся.

Борис проспал еще два-три часа, ворочаясь в кровати, снова и снова возвращаясь к увиденному и пытаясь по-новому переиграть разворачивающиеся сцены, ища наилучшее продолжение хода событий. В эти моменты какая-то часть его сознания пыталась взять все под свой контроль, но это удавалось с трудом.

Во сне Борис стоял на балконе, одном из многих балконов лечебницы, начинавшихся с третьего этажа. Небо, где-то вдалеке затянутое облаками, теперь сияло то грозно-синим, то красновато-фиолетовым… но это скорее там, вдалеке. Здесь же, вблизи, оно напоминало предзакатное, красновато-желтое, тянущееся вслед за уходящим солнцем. Мягкий и прохладный, как после дождя, ветер, упрямо ласкающий деревья в парке, слегка склоняющий и треплющий листья… и все также приятно бьющий в глаза, влажный и наполняющий грустью.

Странное, сумасшедшее солнце, необычно большое и не такое ослепительное, ярко оранжевое, бороздящее небо по привычной дуге, без закатов и рассветов уходящее в даль и тут же появляющееся снова, снова яркое, тянущее за собой красноватый след тающих облаков.

Борис попытался представить, как это выглядит там, снаружи… из космоса. Солнце, наворачивающее круги вокруг маленькой бело-голубой планетки с еще меньшей Луной, как противовес, раскручивающей Землю…

Где-то за парком тянулась речка… раньше тянулась, теперь она разлилась, ограниченная тоненьким бордюром, ровная и гладкая, текущая куда-то туда, вдаль…

Вчера была гроза, ревущая, так ярко сверкающая где-то над головой, что след молнии остается на мгновение в глазах… И тут же все вокруг несколько расплывается, вскоре возвращаясь назад в привычные резкие контуры.

Вот они, эти грозовые тучи, грозные, буйные… Вот они, приближающиеся раскаты…

Но это вчера. А сегодня небо опять такое же грозное, затянутое облаками… А где-то над полями яркий просвет, немного света в сплошном сумраке, яркого, волнующего света… Колодец… маленький, с ночной тишиной внутри, с вечно темным небом, на котором, как говорят, видны звезды.

Еще какое-то мгновенье и Борис проснется…

Накануне, проснувшись рано утром, Борис долго не мог прийти в себя. Какая-то тяжесть в голове, смутность в сознании, хаос и беспорядочные смазанные отрывки, прыгающие туда-сюда и все еще никак не выстраивающиеся в единую строгую последовательность. И еще Борису не давал покоя образ старика в темном балахоне, стоявшего у окна, наблюдая за всходящим солнцем.

Борис посмотрел на часы. Стрелка почему-то прыгала на одном месте, отбивая пятнадцать минут шестого. Солнце еще не взошло, но небо на горизонте уже во всю светилось, всем своим существом предвещая рассвет. Легкий ветерок из приоткрытого окна приятно бил в глаза, наполняя их утренней свежестью. Минут двадцать назад закончился дождь и ветер успел почти полностью разогнать недавние тучи.

В чашке на столе с ночи стоял недопитый чай. Сейчас он был как нельзя кстати: холодный и мягкий… В коридоре послышались легкие шаги, почему-то в голове Бориса скользнула мысль, что это к нему. Вскоре действительно раздался тихий стук в дверь и, не дожидаясь ответа, дверь начала потихоньку открываться, пуская внутрь мерцающий свет из коридора.

На пороге появилась та самая девушка, которая еще ночью, погрузившись полностью в себя, легким порывом выскочила из дверей лечебницы и неуловимо скрылась в тумане за воротами. Тогда ее силуэт еще долго крутился в сознании Бориса, навевая какое-то странное ощущение потерянного времени и упущенной жизни.

Женя вошла в комнату и сразу же направилась к окну, не замечая, что в комнате есть кто-то еще. Начало рассветать. Борис, пытаясь вспомнить, откуда ему знакомо ей лицо, внимательно за ней наблюдал…

— Шшшшш… Борис-Борис, где же ты скитаешься? — невольно сорвалось из уст Жени.

Женя смотрела за солнцем, медленно и ровно выкатывающимся из-за горизонта, постепенно, с каждой секундой все более и более уверенно прорывавшимся сквозь парк. Женя надеялась, Борис, где бы он ни был, тоже мог видеть эту величественную сцену.

— Голос! Твой голос! Откуда я его знаю? — вдруг раздалось из-за спины.

Женька оцепенела, ей стало на мгновение страшно, теплый свет, несшийся через окно вдруг стал холодным и блеклым.

— Я тебя знаю? — продолжил голос.

Женя медленно повернулась. На кровати сидел улыбающийся Борис с кружкой чая в руках. Заросший, небритый, слегка похудевший, но это был все тот же ее Борис.

— Ббборис? — спросила Женя, все еще сомневаясь в происходящем.

— Привет! — уверенно сказал Борис, — Надеюсь, ты это точно знаешь. Потому что я-то как раз не знаю.

Женька молчала, смотря на Бориса.

— Борис, говоришь? — продолжил Борис. — Это хорошо, значит буду Борисом. Уже что-то. А ты?

— Ты! Ты! Где ты был?! — стирая слезы, начала вдруг Женька. — Ты бросил меня тут!

Борис перестал улыбаться.

— Ты понимаешь, что я тут целый год?! Одна! Без тебя!

— Если хочешь, я могу тебя обнять…

— Что? — сквозь слезы отреагировала Женя.

— Если хочешь, я могу тебя обнять, — повторил Борис, — Обычно, я этого не делаю с незнакомыми девушками, но тебя могу.

— Что? Обнять? И это все, что ты можешь сказать?

— А что я должен сказать? Что на меня кричит незнакомая мне девушка, забравшаяся в мою комнату?

— Ты… ты, правда, не знаешь, кто я?

— Нет, но мне знаком твой голос.

Женька снова замолчала, утирая остатки слез и шмыгая носом.

— Я лучше уйду, — выдала Женя, направляясь к двери.

— Ты вернешься?

— Посмотрим.

В голове Бориса вспыхнула искра надежды. Яркая, ослепляющая, способная затмить всякое сомнение. Вспыхнула — и погасла с хлопком закрывшейся двери. Борис отключился, погрузившись во сне в прежние воспоминания, к которым теперь добавилась его новая знакомая.

Однажды Злые Слоны-Шатуны отправились на Север. Пробираясь сквозь снежные заносы, они смело двигались на встречу с Бореем, могучим северным ветром, дующим среди далеких белоснежных гор и посреди огромных сверкающих в лучах Солнца равнин.

Борей свистел и свирепо дул навстречу отважным Злым Слонам-Шатунам, нагоняя снежные метели и засыпая Злых Слонов-Шатунов по самые кончики их мохнатых хвостов. Злые Слоны-Шатуны знали, в чем сила ветра, поэтому умело прятались, затаившись в сугробах, пока ветер не убегал прочь в поисках других живых тварей. Потом Злые Слоны-Шатуна продвигались снова к равнинам, пока наконец не достигли ущелья между горами. Хлопая ушами и отряхиваясь от снега, Злые Слоны-Шатуны предвосхищали чудесное снежное представление, ждавшее их впереди.

Сергей Афанасьевич обстоятельно зевал, сидя за своим столом в кабинете, периодически прихлебывая свежим кофе. Неожиданно в коридоре послышалась беготня и в кабинет вломилась Алиса.

— Сергей Афанасьич, Сергей Афанасьич! — запыхавшись начала Алиса.

Вбежавший вслед за Алисой Розовый, навострил уши и начал махать хвостом, явно ожидая начало веселых приключений.

— Алиса, доброе утро! Что случилось? — невозмутимо отреагировал главврач.

— Вера.

— Какая Вера?

— Я Вера. Сергей Афанасьевич, сегодня я Вера.

— Хорошо. Вера, что вас так встревожило в столь замечательное и свежее утро?

Вера немного отдышалась, и схватив у главврача баранку, продолжила:

— Ой, там такоооое! Женька ревет и никак не унимается.

— Ревет? И давно ревет?

— Ой, не ну знаю, с утра, наверное.

— Так, и где она сейчас?

— Как где? В парке сидит и ревет.

На этом главврач поставил кружку на место и засобирался. Розовый начал крутиться, выпрашивая у Веры баранку.

— Пойдемте, Верочка, пойдемте скорее. реветь-то это ладно. Реветь еще у нас никому не возбранялось, но реветь в парке? На холоде, это возмутительно! Реветь она вздумала, в парке… Другое ли дело, Вера, реветь в тепле, под одеялом, обнявшись с любимой подушкой? Вот это я понимаю реветь, а то в парке!

Вера схватила еще одну баранку и пошла за Сергеем Афанасьевичем искать Женю.

— А что это она у нас ревет-то? Чай, весна-то еще не наступила? Рано ведь реветь?

— Ой, Сергей Афанасьевич, даже не знаю. Говорит Борька вернулся — и сразу в слезы.

— Какой Борька?

— Наш Борька, Сергей Афанасьевич.

— Наааш, говоришь? — Сергей Афанасьвич взялся за бороду и, потерев ее немного, ускорил шаг.

Женька рыдала на скамейке, поджав ноги и периодически всхлипывая. Розовый пытался подвывать. Если бы не было холодно, это было бы даже забавно.

— Ох, Евгения, что же это вы нас так..? Вы так и весь Парк испугаете, пойдемте-ка реветь в тепло. У нас там чай с баранками.

— Аа-аа-а-а-а-а, — завелась было Женька, посмотрев сквозь слезы на главврача.

— Не аа-а-а-а-а, — быстро пресек мудрый главврач, — А ножки в ручки и вперед.

Женя всхлипнула еще пару раз и направилась в лечебницу.

Борис тем временем доедал, оставленный кем-то в комнате вишневый пирожок.